Апокалипсис Юнга

Опубликовано в журнале «Симпозиум», вып.2, ч.2, 2005, «Материалы международной научно-практической конференции ЮНГИАНСКИЕ ЧТЕНИЯ», Ростов-на-Дону.

“Меня не интересуете Вы, меня интересует Ваша бессмертная Душа”, – слова К.Г. Юнга своей пациентке

 

Завтра не наступит никогда

Американский триллер “Телефонная будка” начинается замечанием про обладателей мобильных телефонов: раньше, если бы человек разговаривал сам с собой на улице, его бы приняли за сумасшедшего, но теперь это, скорее, признак благополучия. По сюжету фильма, главного героя терроризирует голос из телефонной трубки. Зритель не может понять истинные причины или мотивы невидимого злодея. То он представляется  суровым моральным судьей, наказывающим главного героя за проступки, то религиозным фанатиком, очищающим человечество от скверны, то ветераном войны, мстящим властям за невнимание к своим солдатам, то садистом-маньяком, наслаждающимся страданиями другого, потому что на самом деле обижен на свою мать, то психиатром, испытывающим на пациенте какой-то метод, то даже пособником жертвы в ее подсознательном желании прославиться. Весь фильм мы видим только разговаривающего как бы с самим собой человека и не знаем, разворачивается ли драма между ним и кем-то или всего лишь внутри него самого. А может быть, это голос совести или даже голос свыше –  кого-то всеведущего и всемогущего? Разрядка наступает, когда у главного героя не выдерживают нервы и он  признает, что построил всю жизнь на лжи, что он – пустышка, фальшивое прикрытие для всепоглощающего страха перед жизнью, для отчаяния и ненависти. Финал фильма как будто задает нам вопрос: в современном мегаполисе несколько миллионов телефонных номеров, но что мы в действительности хотим сказать друг другу, что мы можем сказать друг другу, и что нам есть сказать другому?

Для психоаналитика, однако, это больше чем просто вопросы о явном и скрытом содержании в межличностном общении. Фильм отражает проблему прогрессирующего исчезновения идентичности у современного человека, с которой мы ежедневно сталкиваемся в работе с нашими пациентами. Человек фрейдовской эпохи мечтал быть чопорным аристократом и упорно отказывался признавать в себе сексуально-озабоченное животное. Человек современности способен изобразить лишь скучную мину при упоминаниях наркотиков, жестокого насилия или сексуальных извращений, которые градом сыплются на нас ежедневно из средств массовой информации. Он не знает, каким он хочет стать, и не знает, кем он является. Он ведет безумный диалог с самим собой, запертый в телефонной будке собственного ума. Выражаясь терминами теории Лакана, мир современного человека – это “мир без Другого”. Т.е. в его мире нет зеркала, способного собрать воедино собственный образ, нет той точки отсчета, которая придала бы цельность и завершенность всей картине, или же нет Закона, который позволил бы определить свои координаты. Мы видим в зеркале только ничто, вакуум, вселенную разбегающихся галактик – пугающий призрак собственного отсутствия. И наши разговоры ведутся с бесплотными тенями, наподобие разговоров сумасшедшего с самим собой. Есть характерная особенность переписки людей, например, в XIX веке, которую невозможно не заметить – их письма полны присутствия автора. Его стиль, детальные описания, попытка передать нюансы своих чувств и переживаний дают возможность реконструировать его индивидуальность со всеми присущими ей противоречиями, желаниями и страстями. Современное общение в Интернете навечно похоронило эпистолярный жанр. Мы никогда не знаем, кто пишет: мужчина или женщина, какого возраста, характера и местонахождения. Что он имеет в виду? Какие чувства выражают поставленные в тексте “смайлики”? А может быть, это мы сами себе шлем послания или просто галлюцинируем? Мы не в состоянии понять другого, как и не в состоянии понять самих себя, потому что Другого у нас больше нет.

Что хочет этот потерявший Другого пациент психоаналитического сеанса? Он сетует на детские обиды, которые все равно останутся в прошлом. Он боится социальных неурядиц, которые вряд ли ему грозят в реальности в обществе “бесконечного супермаркета”. Он говорит о любви и ненависти к значимым людям, хотя не в состоянии по-настоящему пережить ни любовь, ни ненависть. Возможно, он хотел бы внимания и заботы, но  не умеет ими воспользоваться, потому что не слушает ни психоаналитика, ни себя. Мир современного пациента – это мир радикального отказа от индивидуальности, а значит, все послания здесь не имеют адресата и не производят эффекта. Мир без Другого – это мир психоза (в лакановском понимании), мир примитивных аутистически-шизоидных форм, которые возникают как пузыри на воде и, лопаясь, исчезают без следа. Герой популярного сегодня японского писателя Мураками спит, умывается, пьет пиво, вступает в ничего не значащие короткие отношения, слоняется и бесконечно ждет, пока что-нибудь необычное не развлечет его хотя бы на время. Он не понимает “зачем” и даже не знает “как”, жить для него означает существовать почти на растительном уровне, колеблясь между автоматизмом и ауто-эротической галлюцинацией. Призраки других людей пересекают поле нашего сознания, не задерживаясь и не оставляя следа. У современного человека слишком много внутренних персонажей и голосов, и поэтому внутри всегда слишком пусто. Он не может сказать про что-то, что он “за”, но может сказать, что он “против” – против всего. Против культуры, цивилизации, любого порядка, жизни вообще – против всего, неотъемлемой частью которого он сам и является.

В XIX веке социальный протест выражался в стремлении убить царя – уникальную персонификацию несправедливой власти и очевидное прямое выражение Эдипова комплекса. В XX  веке люди стали выходить на стачки и демонстрации, борясь с многоглавой гидрой бюрократизированной системы. А в веке новом символом протеста стали выходки антиглобалистов, экстремистов и всевозможных фанатиков. Их отличительным признаком является ненаправленность, уничтожение не власти, а самой жизни в любых ее формах. Если предыдущие формы выражения агрессии могли содержать потенциальное разрешение Эдипова комплекса – замену плохой фигуры власти на хорошую, обеспечивающую символическую смену поколений и эволюционное развитие системы, – то нынешняя хаотическая агрессия ни к чему не ведет.  Она бессмысленна, и именно эта предельная бессмысленность делает ее столь привлекательной, потому что отражает состояние души современного человека. Этому человеку не хочется уничтожить себя – он уже давно себя уничтожил, стерев границы между внешним и внутренним, добром и злом, смыслом и бессмыслицей, “я” и “не-я”.

Проводя параллели с мифом об Эдипе, можно сказать, что современный человек не дорос до того этапа, когда герою предстоит ответить перед чудовищем Сфинксом на вопрос, кто он есть,  чтобы, открыв свое истинное я, победить своего отца и овладеть своей матерью. Он словно все еще лежит на поле с покалеченными ногами (“Эдип” означает “хромые ноги”), брошенный своими родителями, безнадежно предаваясь галлюцинациям. Трагедия современного пациента  – это трагедия младенца (инфанта – букв. “не говорящего”), которому не суждено ни встать на ноги, ни обрести убежище на родительских руках, ни даже научиться различать иллюзии и реальность. Его мир ограничен искусственной люлькой цивилизации и пустотой неба. Он не говорит, потому что нет Другого, с которым он мог бы говорить. И он не способен принимать решения и действовать, потому что у него нет ничего, что бы ему принадлежало, ибо нет той территории, которую он мог бы пометить местоимением “я”.